Фиш. Какая же она вкусная

— …И он полез. Сначала по стволу, потом перебрался на ветку — на которой висела самая красивая кисть рябины. Ветвь качалась, и Фиш продвигался медленно, а я снизу подсказывала – «Дальше!.. Еще… Выше…» — Настя смеется. – Ветка гнулась все ниже и ниже, и я собразила, что уже могу до нее дотянуться. Я подпрыгнула… промахнулась… потом еще раз – и сорвала гроздь! «Она у меня, Фиш, — закричала я. – Я достала, достала!..» Но тут ветка не выдержала — с ужасным треском обломилась и Фиш с двухметровой высоты грохнулся вниз. У меня аж душа в пятки!.. Я подбежала — он лежит на спине и не шевелится. «Ты живой, Фиш?» — спрашиваю я, а у самой голос дрожит. Молчание. Я наклонилась и вижу – у него глаза открыты. «Что с тобой, ты цел?» А Фиш смотрит вверх и ничего не отвечает. «Скажи хоть что-нибудь, Фиш, не пугай меня!» — тормошу его я. Он помолчал и говорит… так спокойно, тихо… «Насть, смотри какое небо красивое… Высокое, чистое…» Потом обхватил меня и повалил на себя… — Она улыбается. – Мы лежали рядом и смотрели в голубое небо, и Фиш – я хорошо запомнила – сказал: «Мы никогда не умрем, Настя. Мы будем жить вечно…»

— Мы будем жить вечно, — эхом откликается Мурзилка.

Под сводами зала ожидания шелестит бесполый голос, объявляя что-то невнятное, но значительное. Люди сидят в желтых пластиковых креслах, переговариваются и перемещаются обстоятельно и с достоинством. Здесь никто не торопится уезжать.

— Соврал, — говорю я.

— Нет, — возражает Алекс. — Не соврал.

— Я тоже так думаю, — соглашается с ним Настя. – Пока ты жив и помнишь нас, живы и мы.

— А потом? – спрашиваю я.

— Все будет хоккей, чувак, — улыбается Мурзилка. – Потом мы что-нибудь придумаем. Да?

— Да, — отвечает Настя, сияя глазами.

— Без базара, — говорит Алекс.

— А я еще вспомнил, как он в девятом классе… — начинает Мурзилка, но Алекс его обрывает.

— Ладно, хватит. Ему пора.

— Уже? – У Насти опускаются плечи.

— Да. Уже.

— Дорогу… Дорогу… – сипит носильщик с тележкой, нагруженной сумками и чемоданами. Следом плывет пухлая женщина с неподвижным, сильно напудренным лицом.

Мы пропускаем их.

— Простите меня, — говорю я.

— За что, Фиш? – удивляется Настя.

— Тебе не в чем себя упрекнуть, — говорит Алекс. – Но если хочешь… Мы прощаем тебя.

— Спасибо.

— Прости и ты нас, — грустно улыбается Мурзилка.

— За что?

— За то, что оставили тебя одного.

— Хм… ЗОЛОТО?

— Что?

— Запомни, Однажды Люди Оставят Тебя Одного.

— Забудь это дерьмо, — спокойно говорит Алекс. – Какой только хренью не занимаешься по молодости. Но тебе-то уже сороковник.

— Да. Скоро. – Я прищуриваюсь, вспоминая. — Послезавтра.

— Ну вот. А нам…

— А вам всегда будет по двадцать. С хвостиком.

— Да.

— Что ж…

Я вглядываюсь в их лица. Чистое и светлое лицо Насти. Резкое и хищное Алекса. Наивное и ясное Мурзилки.

Вглядываюсь, наверно, в последний раз.

— Пора, Фиш, — торопит Алекс. — Не скучай там без нас.

— Привет пацанам. Ну, Кузе там и вообще. – Мурзилка с размаху хлопает ладонью по моей.

— Пока, Фиш, — Настя крепко прижимается щекой к моей груди, и мои ладони скользят по ее худеньким лопаткам. Я ощущаю крупную вязку свитера, того белого уютного свитера… Она отворачивается и делает шаг назад.

— Прощайте, — говорю я. Слова даются с трудом. — Я буду помнить…

— Хорошо, Фиш, — Алекс быстро и неловко обнимает меня. — А теперь иди. Тебя ждет Профессор.

Я поворачиваюсь и медленно шагаю вперед, преодолевая пространство как упругую толщу воды…

— Профессор, не ходите.

— Так нужно, мой мальчик.

Как во сне, я стоял и смотрел, как он одевает серую хламиду, подпоясывается веревкой и закидывает за спину тощий холщовый мешок.

И ничего нельзя сделать.

Ничего.

— Что ж… Я пошел.

— Я с вами.

— А как же суд? Перерыв заканчивается, а ведь сегодня последнее заседание, вынесение приговора…

— Я не пойду.

— Не пойдешь?

— Нет.

Он вгляделся в мое лицо, затем пожал плечами.

— Хорошо. Тогда вперед.

Мы зашагали по проселочной дороге — пыльной, утоптанной, древней как мир; справа снежные шапки гор, слева до самого горизонта зеленая долина. Солнце подслеповато щурилось, пытаясь разглядеть мир сквозь белесые клочья тумана. Мы свернули на едва заметную в зарослях чабреца тропку и через несколько минут вышли к крутому обрыву.

— Скажите, Профессор, неужели…

— Не нужно вопросов, мой мальчик, — перебил меня он, дыша со свистом. — Мне пора. Тигр уже близко.

Неспешно переступая мощными лапами, к нам приближался зверь. Под его полосатой шкурой перекатывались узлы чудовищных мышц, длинный хвост нервно бил по бокам.

Профессор взялся сухими морщинистыми руками за стебель лозы, уперся ногами в склон и стал неуклюже спускаться.

Тигр встал сверху, не обращая на меня внимания. Он раскрыл клыкастую пасть и издал короткий утробный рык.

Издалека, со дня ущелья донеслось ответное рычание.

— Профессор!..

— Послушай, мой мальчик, — Его голос звучал глухо. – Живи не от результата к результату – это, может, и разумно, но слишком скучно. Слишком сухо. Двигайся по жизни от радости к радости…

Раздался негромкий треск и стебель лозы просел.

— Осторожнее! – воскликнул я.

— Слушай, — нетерпеливо сказал он. — Все мы когда-нибудь умираем. Дай бог тебе уйти со вкусом земляники на устах. Безмятежно. Спокойно. С достоинством. С осознанием, что ты распробовал эту жизнь… познал ее на вкус.

Профессор с трудом дотянулся до куста, растущего на склоне обрыва.

Четыре темно-зеленых листика.

Тонкий стебелек.

На нем — спелая, сочная, красная ягода.

Лоза опять затрещала.

С усилием повиснув на одной руке, Профессор протянул мне земляничку.

— Возьми.

— Ну зачем…

— Бери, я долго не выдержу.

Опустившись на колени, я наклонился над обрывом и осторожно взял ягоду из тонких пальцев.

Ладонь окрасилась алыми пятнышками сока.

— Вот теперь все. Иди, мой мальчик. И не возвращайся. – Его дыхание прерывалось. На лбу выступила испарина.

— Профессор…

— Иди же! – Он повысил голос.

Я встал с колен и, не видя ничего, повернулся и сделал шаг.

Откуда-то издалека издалека издалека раздался голос… а может, он просто звучал в ушах?

«Наливай, нет причин для грусти.
Нам еще не назначен срок.
И еще не умолкли гусли,
И пока не нажат курок…»

Я побрел, опустив взгляд к пыльной земле… не видя ничего вокруг… да это было и не важно. Припекало солнце, ветер ершил волосы, обдувал пылающее лицо, и я чувствовал, как высыхают прохладные дорожки на щеках.

Внезапно я осознал, что в зажатой ладони что-то…

Земляника.

Я осторожно взял ягоду двумя пальцами и поднес к губам.

К ароматной сладости примешивался соленый привкус.

Но все равно.

Какая же она вкусная!

Какая же она…

Я поднял голову. Туман рассеялся, небо над головой было высоким и чистым. Где-то там, в вышине, стрекотал жаворонок.

Я сошел с дороги и зашагал по лугу. Потом незаметно для себя пошел быстрее, еще быстрее… и затем побежал, раскинув руки, как в детстве, как девятилетний мальчишка… Утренний воздух пах травой, капли росы холодили босые ноги…

Впервые за долгое-долгое время я не знал, куда я направляюсь и зачем, я бежал без цели и смысла, просто так, просто потому что мне хотелось двигаться навстречу теплому пахучему ветру. И еще я хотел, чтобы там впереди оказался кто-то, кого я рано или поздно нагоню и скажу что-то очень и очень важное…